История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье
Гальба не смягчил лаконичной сухости своей речи ни лаской, ни раздачей денег, ни обещаниями. Однако офицеры и солдаты, находившиеся близ трибунала, рукоплескали и выражали внешние знаки удовлетворения. Остальные оставались в угрюмом молчании, возмущенные тем, что в перевороте, совершенном оружием, они лишаются права на подарки, обычные даже в мирное время. Тацит утверждает, что умеренная щедрость, если бы этот государь сумел преодолеть свою строгую бережливость, могла бы привлечь к нему сердца. Он погиб из-за старинной суровости, уже не соответствовавшей духу времени, в котором он жил.
Из лагеря Гальба отправился в сенат, где его речь была не длиннее и не красноречивее. Пизон высказался любезно и скромно. Собрание было к нему благосклонно. Многие искренне одобряли его усыновление; те, кому оно было не по душе, рукоплескали еще усерднее прочих; большинство же, равнодушное и безучастное, интересовавшееся общественными делами лишь постольку, поскольку они касались их личных выгод, воздавало почести без разбора там, где видело удачу.
Между тем известия из Германии усилива fears и тревоги в городе. Зло казалось великим – и было таковым. Сенат решил отправить послов из своей среды для усмирения мятежа. В совете принцепса было предложено поставить во главе посольства Пизона, чтобы имя Цезаря, соединенное с авторитетом первого собрания империи, устрашило бунтовщиков. Некоторые советовали отправить с Пизоном префекта претория, но это разрушило весь план, так как Лако счел неудобным подвергать себя опасностям такого поручения. Даже сенатское посольство не состоялось. Гальба, которому поручили выбор послов, назначил их, затем принял от некоторых отказ, заменив новыми. Одни предлагали себя, другие отказывались, смотря по тому, двигал ли каждым страх или надежда. И из всех этих перемен вышло поведение, лишенное достоинства и приличия, все более и более подрывавшее доверие к старому императору.
В то же время были смещены два трибуна преторианских когорт, один – городских, другой – караульных. План состоял в том, чтобы устрашить остальных примером. Но добились лишь того, что их разозлили. Они убедились, что все под подозрением и что их намерены атаковать и уничтожать одного за другим.
Такое настроение умов весьма благоприятствовало честолюбивым замыслам Отона, который, взбешенный крушением своих надежд, помышлял лишь о том, чтобы преступлением добиться того, чего не смог достичь хитростью и интригами. Своим дурным поведением он поставил себя в положение, когда ему оставалось либо погибнуть, либо стать императором: он открыто говорил об этом и, подавленный бременем долгов, которые составляли двести миллионов сестерциев, заявлял, что ему безразлично, падет ли он от вражеских ударов в бою или от преследований кредиторов в суде. Живя в роскоши, разорительной даже для императора, и впав в нищету, невыносимую для самого скромного частного лица, терзаемый яростью мести против Гальбы и завистью к Пизону, он еще и сам придумывал себе опасности и страхи, чтобы еще сильнее разжечь свои желания. Он говорил себе, что был обузой для Нерона и что ему нечего ждать нового изгнания, замаскированного под почетное назначение; что государи неизменно считают подозрительным и ненавидят того, кого общественное мнение прочит им в преемники; что это мнение уже повредило ему при почти дряхлом императоре – насколько же больше оно повредит ему при молодом принце, мрачном и злобном по характеру, к тому же ожесточенном долгим изгнанием? Что ему нельзя надеяться ни на что, кроме смерти, и потому он должен действовать и все смело предпринять, пока власть Гальбы поколеблена, а власть Пизона еще не успела утвердиться. Что перемена в правлении – благоприятный момент для великих предприятий, и что осторожность неуместна там, где покой губительнее безрассудства. Наконец, что смерть, неизбежная для всех по общему закону, не оставляет иного различия, кроме забвения потомством или славы; и что если его ждет одна и та же участь, виновный он или невинный, то мужественному человеку подобает заслужить свою судьбу, а не покорно подставлять ей шею.
Эти ужасные мысли поддерживались в Отоне твердым мужеством, ничуть не похожим на изнеженность его нравов. Все окружающие еще больше подстрекали его дерзость. Его вольноотпущенники и рабы, привыкшие жить в таком же разврате, как и их господин, напоминали ему о наслаждениях при дворе Нерона, о роскоши, о распутстве и о всех возможностях, которые дает высшее положение для удовлетворения страстей, льстя ему надеждой насладиться этими благами, если он проявит смелость, и упрекая его в низости за бездействие, из-за которого они достанутся другим. Эти увещевания вполне соответствовали его вкусам; а астрологи, в свою очередь, подкрепляли их. Это были люди, говорит Тацит, которые промышляют обманом знати, питают ложные надежды, которых всегда будут осуждать законы и которых всегда будет держать при себе алчность.
Отон давно начал их консультировать. Эта слабость была у него общей с Поппеей, которая держала на жалованье нескольких астрологов, втайне доверяя этим обманщикам, столь опасным при императрице. Один из них, по имени Птолемей, предсказал Отону, когда тот отправлялся в Испанию, что он переживет Нерона. Это предсказание, сбывшееся, сильно укрепило доверие Отона к астрологу; и Птолемей, став смелее, добавил второе, пообещав ему императорскую власть после Гальбы. Он руководствовался обстоятельствами, слухами, правдоподобными догадками. Но Отон, следуя человеческой склонности верить в необычное и воспринимать туманные, особенно лестные, предсказания как убедительные, полностью уверовал в искусство своего прорицателя и не сомневался, что это его глубокие познания подсказали ему это пророчество. После усыновления Пизона Птолемей не хотел прослыть лжепророком; и поскольку события не складывались сами собой, он решил им помочь и стал советовать самые преступные действия – естественное продолжение тех желаний, которыми Отон себя питал.
Впрочем, неизвестно, следует ли отсчитывать замысел заговора против жизни Гальбы только с этого момента или он возник раньше. Ибо уже давно Отон старался завоевать дружбу солдат. Можно предположить, что, желая любой ценой стать императором, он предпочел бы достичь желаемого законными путями, но был твердо намерен прибегнуть к преступлению, если другие средства окажутся недоступны. В походах, в караулах он узнавал старых солдат, называл их по имени, обращался к ним как к товарищам, будто служил с ними вместе при Нероне; спрашивал о тех, кого не видел; помогал своим влиянием тем, кто в этом нуждался, давал им деньги, перемежая все эти ласки жалобами на их тяготы, двусмысленными речами о Гальбе и всем, что способно озлобить толпу и подтолкнуть ее к мятежу.
Таким образом, он сам трудился над тем, чтобы поднять солдат, а помощником у него был некий Мевий Пуденс, один из ближайших доверенных лиц Тигеллина. Тот взял на себя детали; и, зная самых буйных, легкомысленных, стесненных нехваткой денег, заботился о том, чтобы свести их между собой и с собой, тайно осыпал их подарками; и наконец дошел до такой дерзости, что всякий раз, когда император ужинал у Отона, он раздавал по сотне сестерциев [15] каждому солдату когорты, стоявшей в карауле, притворяясь, что чтит Гальбу щедростью, которая вела к его погибели. Легко понять, что он действовал так по приказу Отона, который и сам не скрывал своих попыток подкупа: узнав, что один солдат спорит с соседом о границах их полей, он купил все поле соседа и подарил его солдату. А префект Лакон по глупому недосмотру ничего не замечал. Все, что происходило явно, все тайные происки – все это оставалось для него одинаково неизвестным.
Когда Отон решил сбросить маску и напасть на Гальбу, он поручил своему вольноотпущеннику Ономасту руководство преступлением. Невероятно, какими слабыми средствами он располагал для такого важного предприятия. Миллион сестерциев, то есть сто двадцать пять тысяч ливров на наши деньги, которые он недавно вытянул у одного из рабов императора, устроив ему через свое влияние должность, составляли всю его
